Наблюдаемые на современном этапе изменения в международных отношениях являются предметом острой научной дискуссии, в рамках которой один из главных вопросов — как их интерпретировать: как проявление качественной трансформации всей мирополитической системы или же как очередную реконфигурацию сил в ее рамках. При этом в теории международных отношений (ТМО) сама категория «развитие» остается на удивление плохо изученной. Как показывает проведенный автором критический обзор ключевых подходов в современной ТМО (неореализм, либеральный институционализм, синергетика, конструктивизм, критическая теория, мир-системный анализ, «трансцендентный подход», Английская школа), ни один из них не предлагает операционализируемого критерия различения рутинного функционирования международной системы и ее развития. В этой связи автор, опираясь на диалектический метод, экзистенциальную философию и теорию эмерджентности, формулирует концепцию «трансценденции нового», призванную описать такое изменение системы, при котором та преодолевает собственные каузальные ограничения и порождает содержание, онтологически несводимое к предшествующему состоянию. Данная концепция затем апробируется на примере становления международного права как принципиально нового элемента системы международных отношений. В целях обоснования эвристического потенциала предложенной концепции в объяснении качественных изменений в сфере правового регулирования взаимодействий между элементами системы международных отношений автор рассматривает сильные и слабые стороны альтернативных трактовок (реалистской, либерально-институционалистской, конструктивистской, критико-генеалогической и Английской школы). Особое внимание в статье уделено применению концепции «трансценденции нового» для оценки современного состояния международного права. Автор отмечает, что оно продолжает функционировать в прежней логике развития системы, тогда как кризис переживает его конкретно-историческая форма, появившаяся по итогам Второй мировой войны и на современном этапе уступающая место более полицентричной конфигурации. В заключение делается вывод, что предложенное прочтение категории «развитие» не претендует на универсальность, но может послужить стимулом для дальнейшей философской рефлексии данного феномена в рамках ТМО.

В последние годы в Италии наблюдается возрождение националистических настроений, апеллирующих к образам национального величия, «униженной» нации и необходимости «восстановления справедливости». В этом отношении симптоматичным является приход к власти в стране в 2022 г. партии «Fratelli d’Italia», чья программа сочетает элементы правого популизма и неофашистского движения. Однако аналогичные тенденции, когда националистические, шовинистические и имперские нарративы становятся основой для конструирования новых политических мифов, разворачиваются в настоящий момент далеко не только в Италии. С этой точки зрения рассматриваемый кейс позволяет выйти на более широкие обобщения и выявить ключевые культурные особенности, делающие правопопулистский дискурс востребованным у значительной части современного общества. В данной статье предпринимается попытка проследить эволюцию внешней политики Королевства Италия в период с 1861 по 1945 г. через призму концепции стратегической культуры, которая наглядно показывает, как устойчивые паттерны восприятия элитами исторического прошлого влияют на процесс принятия решений в настоящем. В первом разделе статьи дается определение термина «стратегическая культура» и оценивается потенциал данной концепции с точки зрения теории международных отношений и внешнеполитической практики. Во втором разделе прослеживается генезис стратегической культуры Королевства Италия в период с начала Рисорджименто и до установления фашистского режима Б. Муссолини. Показывается, как на этом этапе ирредентистский нарратив о постепенном объединении итальянских земель трансформировался в националистическую доктрину территориальной экспансии, ставшей ключевым элементом стратегической культуры Королевства Италия. В третьем разделе выявляются особенности итальянской стратегической культуры периода фашистской диктатуры. Отмечается, что использованный фашистами миф об имперском величии для конструирования национальной идентичности вступал в противоречие с реальными возможностями страны, не способной реализовать экспансионистскую внешнеполитическую программу. В заключение делается вывод, что стратегическая культура, в которой не учитываются объективные потребности государства, может превратиться в деструктивный фактор, препятствующий трезвой оценке целей и приоритетов национальной политики. При этом, как отмечает автор, фашистское наследие не было должным образом осмыслено итальянским обществом и элитами, что актуализирует дискуссию о том, не повторит ли современная Италия ошибки прошлого.

Начиная с 1973 г. и до настоящего времени Афганистан остается ареной непрерывных политических потрясений, переворотов и вооруженных конфликтов, усугубляемых внешним вмешательством. Возвращение к власти Движения Талибан в 2021 г. не смогло фундаментально переломить эти негативные тенденции, Афганистан по-прежнему является очагом региональной и международной нестабильности. В этом контексте особый интерес представляет изучение формулы политического урегулирования, выработанной в ходе советского военного присутствия в Афганистане. Цель статьи — проследить логику эволюции стратегии СССР по урегулированию внутриафганского конфликта. Автор показывает, как Советский Союз по мере роста внутриполитической нестабильности в Афганистане постепенно переходил от оказания экономической и технической помощи афганскому правительству к инструментам прямого силового давления на оппозицию. Освещены обстоятельства принятия Москвой решения о вводе ограниченного контингента войск в Афганистан. Отмечается, что это решение, принятое советским политическим руководством вопреки предостережениям военных и объективной неготовности армии к ведению боевых действий в малознакомой местности, лишь усугубило внутриафганскую ситуацию и негативно сказалось на международной репутации СССР. Под влиянием этих факторов, а также прихода М.С. Горбачёва к власти, как показывает автор, Советский Союз к середине 1980-х гг. осознал бесперспективность военного метода разрешения конфликта в Афганистане и был вынужден выработать пошаговую стратегию мирного урегулирования. Ее закономерным итогом стал вывод советских войск, механизм которого подробно рассмотрен в последнем разделе. В заключение делается вывод, что советская стратегия в Афганистане изначально содержала системное противоречие: политическое урегулирование и создание стабильного, легитимного афганского государства Москва пыталась реализовать с помощью масштабного применения военной силы. В этом отношении советский опыт показывает, что даже государство, обладающее современными вооруженными силами, оснащенными высокотехнологичным оружием, не всегда может одержать военную победу в асимметричной войне с нерегулярными отрядами сопротивления, поддерживаемыми местным населением. Изучение этого опыта имеет большое значение с точки зрения понимания возможности и целесообразности применения военной силы и роли политического урегулирования в разрешении современных конфликтов.

Нелегальное производство наркотиков в Афганистане является не только проблемой национального масштаба, но и серьезной угрозой для региональной и международной безопасности. Несмотря на это, ее истоки остаются малоизученными. Цель настоящей статьи заключается в выявлении комплекса эндогенных и экзогенных факторов, которые способствовали становлению и развитию афганского наркопроизводства в 1970–1980-е гг. В первом разделе статьи анализируются социально-экономические предпосылки, подготовившие почву для распространения наркобизнеса в Афганистане накануне гражданской войны. Отмечается, что отсталость аграрного сектора, архаичная система землевладения и рост уровня бедности среди преобладающего числа крестьян повысили привлекательность нелегальных источников дохода среди афганского населения по сравнению с законными, но малоприбыльными способами заработка. Во втором разделе показано, как обострение внутриполитической борьбы и ослабление центральных государственных институтов в Афганистане постепенно привело к формированию там теневого сектора экономики и к деградации сельского хозяйства, что благоприятствовало развитию наркоиндустрии. В третьем разделе рассматриваются изменения на международном нелегальном рынке наркотиков. Отмечается, что укреплению наркопроизводства в Афганистане способствовали распространение криминальных видов бизнеса в Пакистане, увеличение спроса на опиаты в западных странах и дефицит наркотиков, вызванный сокращением их предложения в странах Юго-Восточной Азии и Иране. В этой связи автор приходит к выводу, что обострение политического кризиса в Афганистане на фоне ввода ограниченного контингента советских войск следует рассматривать не столько как первопричину формирования наркобизнеса, сколько как катализатор уже существовавшего комплекса негативных эндои экзогенных тенденций, обусловивших превращение этой страны в один из ведущих центров наркопроизводства опиатов в 1990-е гг.

После возвращения Движения Талибан к власти в Афганистане в 2021 г. эта страна остается источником повышенной террористической угрозы для прочих государств региона. В этом отношении особого внимания заслуживает террористическая организация «Исламское государство — провинция Хорасан» (ИГХ), чья деятельность, хотя и сосредоточена преимущественно в Афганистане, нередко выходит за его пределы. Целью настоящей статьи является уточнение природы ИГХ в контексте оценки угроз, которые эта группировка представляет на национальном, региональном и глобальном уровнях. В первом разделе статьи выявлены причины возникновения феномена ИГХ в Афганистане. Отмечен изначально противоречивый характер генезиса этой организации как одновременно глобальной и национально ориентированной группировки. Во втором разделе показано, как ИГХ приспосабливается к постепенному ослаблению своих позиций внутри Афганистана на фоне консолидации Движения Талибан, а также к меняющимся международно-политическим условиям. В этом отношении особую обеспокоенность вызывает применение ИГХ современных информационных и коммуникационных технологий, что придает террористической деятельности группировки по-настоящему глобальный характер. В заключение делается вывод, что ИГХ представляет собой «глокальный» феномен, сочетающий подрывную деятельность в Афганистане с транснациональными методами террористической борьбы. По мнению автора, такая сложная природа ИГХ несет в себе и риски для внутриполитической стабильности в Афганистане, и — даже в большей степени — угрозы трансграничного характера, что требует скоординированной реакции на международном уровне.

Администрация Д. Трампа, придя к власти в 2025 г., заявила о своих исключительных интересах в Западном полушарии и обозначила его в качестве первостепенного регионального направления американской дипломатии. В частности, особое значение для нынешнего американского руководства имеет Панамский канал, который в силу своего стратегического положения на современном этапе становится объектом межгосударственного соперничества. Цель настоящей статьи заключается в выявлении ключевых факторов, детерминирующих подход второй администрации Д. Трампа к «панамскому вопросу» в условиях обострения американокитайского противоборства в регионе Латино-Карибской Америки (ЛКА). Сначала в статье рассматриваются ключевые принципы и приоритеты внешней политики 47-го президента США применительно к Западному полушарию. По мнению автора, в данном случае речь идет не столько о ревизии традиционного курса на укрепление американского влияния в регионе, сколько о его переосмыслении в духе концепции «Америка превыше всего». С одной стороны, к этому руководство США подталкивает резко усилившееся в последние годы присутствие в зоне Панамского канала КНР, выражающееся как в активном участии китайских компаний в реализации инфраструктурных проектов на перешейке, так и в вовлечении Панамы в инициативу «Пояс и путь». В этом контексте ситуация вокруг межокеанского водного пути дает второй администрации Д. Трампа возможность на практике опробовать собственные концептуальные наработки по реинтерпретации доктрины Монро и продемонстрировать силу посредством дипломатического давления на Панаму. С другой стороны, жесткий курс Вашингтона в отношении ситуации вокруг Панамского канала можно рассматривать как попытку Республиканской партии напомнить своей электоральной базе о выполнении предвыборных обещаний и тем самым заручиться поддержкой населения в преддверии промежуточных выборов. Автор заключает, что стратегия второй администрации Д. Трампа в отношении Панамского канала оказалась вполне успешной и позволила США одержать своего рода психологическую победу в контексте американо-китайского противостояния в ЛКА. Вместе с тем автор отмечает, что американское руководство при всей нарочитой жесткости своей риторики продемонстрировало как готовность учитывать объективные ограничения и негативные последствия более агрессивной политики по отношению к странам ЛКА, так и способность при необходимости идти на уступки. В этом смысле выработанная второй администрацией Д. Трампа стратегия на панамском направлении в перспективе может стать, по мнению автора, эффективным инструментом дальнейшего противостояния китайскому влиянию в других странах региона.

После начала вооруженного конфликта на Украине деятельность Сил специальных операций (ССО) США в Восточной Европе претерпела существенную трансформацию. Для того чтобы лучше понять ее суть, целесообразно проанализировать как ее концептуальное измерение, так и практическое выражение в виде конкретных программ и мероприятий, охватывающих различные направления деятельности американских ССО. Особое внимание в этой связи уделено оценке «Концепции ведения сопротивления», согласно которой американские специальные подразделения должны выступать не просто как боевые единицы, а как архитекторы комплексной системы безопасности в регионе своего развертывания. При таком подходе основная роль отводится созданию сетей тыловых групп и координации действий в информационном и киберпространстве в ситуации, когда противник может занять территорию союзного государства. В этом контексте в статье последовательно рассматриваются ключевые направления деятельности ССО США в Восточной Европе на современном этапе, в том числе работа с гражданским обществом, проведение кибернетических, информационных и психологических операций и координация взаимодействия подразделений различных родов войск. Целью стратегии ССО США в Восточной Европе, по мнению автора, является формирование децентрализованной и гибкой системы сдерживания потенциального противника, способной к самоорганизации даже в условиях ослабления ключевых центров принятия решений. При этом эффективность данной системы будет зависеть не столько от численности задействованных в ней воинских подразделений, сколько от степени их интегрированности в комплексы национальной безопасности и гражданской обороны союзников. Однако на пути к достижению этой цели стоит целый ряд объективных и субъективных трудностей, связанных, в частности, с опасениями ряда европейских стран, что навязывание им асимметричных методов ведения войны со стороны США де-факто подрывает их монополию на легитимное насилие и порождает институциональные риски дестабилизации их общественно-политических систем. Тем не менее Вашингтон планомерно продвигает интеграцию своих ССО в национальные структуры восточного фланга НАТО, что позволяет ему решать сразу две стратегические задачи: создавать автономную зону распределенного сопротивления, готовую к ведению затяжной асимметричной войны в случае прямого столкновения, и одновременно удерживать жесткий контроль над оборонной политикой Европы, не допуская появления у европейских лидеров альтернативной или независимой от США концепции коллективной безопасности.

Процесс формирования военного бюджета в США традиционно определяется как текущими, так и долгосрочными внешнеполитическими приоритетами страны. Особенно рельефно эта логика проявляется на современном этапе, который характеризуется нарастанием неопределенности в подходах американского руководства к внешней политике на фоне обострения международной ситуации. Цель настоящей статьи заключается в том, чтобы проследить, как приоритеты администраций Д. Трампа и Дж. Байдена в области национальной безопасности отразились на военном бюджете США и структуре их расходов на оборонные нужды. Автор проводит сравнительный анализ доктринальных оснований, ключевых направлений и количественных ориентиров бюджетного планирования обеих администраций. Показано, в частности, что если в первый президентский срок Д. Трампа бюджетные ассигнования на нужды военного строительства и обороны были обусловлены соображениями усиления великодержавного соперничества и установками доктрины «Америка прежде всего», то при администрации Дж. Байдена на том же направлении возобладала логика «интегрированного сдерживания» и многостороннего сотрудничества. Далее автор выделяет и сопоставляет ключевые тренды бюджетной политики двух администраций в военной сфере, включая ее динамические и структурные характеристики, а также основные направления финансирования стратегических инициатив. Проведенное исследование показывает, что, несмотря на различия в риторике и тактических подходах, обе администрации последовательно проводили курс на наращивание оборонных расходов, подтверждая принцип «соперничества великих держав» в качестве центральной парадигмы американской стратегии национальной безопасности. При этом анализ логики и динамики оборонных расходов наглядно иллюстрирует эволюцию установок США в сфере военной политики: если администрация Д. Трампа делала стратегическую ставку на быстрое наращивание боевой мощи через резкое увеличение закупок вооружений (и ускорение программ ядерной модернизации), фокусируясь на противодействии России, то администрация Дж. Байдена была нацелена на построение более сложной, технологически ориентированной и коалиционной архитектуры сдерживания, прежде всего — в Индо-Тихоокеанском регионе.